national students project

Актуальні теми!

Вислови свою думку

Афоризм «Дня»

  • Пошук

ЭТО – ФАЛАНГА! АТАКА – НА ПРАВОМ

Фотогалерея







– Ты  уже написал завещание, Эсхил?  спросил у солдата-гоплита,  сидящего  в полутьме на берегу моря, его товарищ, за которым раб, отпущенный на свободу накануне, привычно тащил тяжелый, оббитый бронзой аргивский щит.

– А, это ты, Арктос («краб»), узнал сотоварища тот, кого только что назвали Эсхилом. –  Я себе эпитафию еще перед Марафоном написал. Написал для себя, а  погиб брат Кинегир.  

  Дорога в Аид  широко открылась, стоит ли терять время на эпитафии?.. – согласился Арктос. – А я вчера обеднел.  По примеру всех афинян, отпустил рабов на волю,  пусть хоть умрут свободными.

– Завтра Ксеркс всех нас рассудит, – неожиданно заявил до того молчаливый раб.

 







Этот странный  разговор состоялся в конце лета  480 год. до  н. э.,  на берегу каменистого острова Саламин, что в Эгейском море неподалеку от Афин. Незадолго до этого  «Царь-царей» Ксеркс, владыка самой большой в мире персидской империи, вторгся на территорию Греции, самолично возглавив войско, в составе которго было, по меньшей мере, пятьдесят два народа и народности.  Количество бойцов в мегаармии в несколько раз превышало все население Греции, включая собак и рабов.

За десять лет до вторжения Ксеркса  греки уже  успели сразиться  с персами при местечке Марафон. В битве принимал участие  легендарный поэт  Эсхил. Персы отступили под напором фаланги, состоящей из  тяжеловооруженных бойцов-гоплитов с  более чем трехметровыми копьями. Длинные копья фалангистов пробивали ряды легковооруженных персов, а самые храбрые из врагов поневоле пятились назад,  коль в лицо каждому целилось сразу три-четыре жутких  трехгранных  бронзовых наконечника копья из глубины  фаланги.

Теперь предстояло сразиться с «Царем-царей» на море.  Перед лицом смертельной опасности жители Афин вместе с союзниками объединились в правую партию, избрав своим вождем энергичного Фемистокла.

…Несколько раньше, в попытке задержать врага под Фермопилами, «Огненными воротами» полег избранный отряд спартанцев  со своим командиром – славным царем Леонидом.

Афиняне все же успели перебазировать  триста  боевых триер в узкий пролив под названием Саламин. У персов кораблей было больше, больше в несколько раз. Но триеры у афинян были быстроходны и маневренны, все построены  в  последние годы. Корабли греков были совершенны.  Главное –  на море, как и на суше, афиняне с союзниками атаковали фалангой.

 

Фаланги кораблей и фаланги  тяжеловооруженных  бойцов- гоплитов  атаковали с усиленного правого фланга. И – ломили врага!

 

 
                                             А Т А К А

 

Ранний и, как всегда стремительный в этих краях, рассвет открыл перед гоплитом-Эсхилом, гоплитом-Арктосом и  обретшим свободу рабом, которого тут же   нарекли «Плутосом» (богачом),  величественную картину.

Повсюду: на берегу, на мелководье – стояли корабли, обратив  страшные бронзовые бивни-тараны в сторону открытого моря.  Много кораблей. Сотни.

Орали петухи, еще громче  орали войсковые командиры, призывая солдат и матросов готовиться выполнить смертный долг.  Полуголые гребцы забирались в воду, выталкивая глубоко осевшие кормой триеры с галечного пляжа на воду; солдаты, выстроившись цепочкой, передавали друг другу щиты, копья, луки, здоровенные багры. Моряки  принимали их на палубах триер.

Прямо возле воды взвизгивали непрерывно крутящиеся  жернова, в мирное время предназначенные для зерна,  сейчас на них заталчивали стальные клинки. Повсюду, как палки горнолыжников, торчали воткнутые в  землю копья, почти двухметровой длины. Целый лес копий – их разбирали торопясь, походя, ссорясь из-за того, что кому-то не досталось положенного ему оружия.

 Капитаны кораблей –  триерархи – охрипли, собирая и пересчитывая своих моряков и гребцов.

Громадная толпа женщин с детьми стояла неподалеку. Им мешала приблизиться и внести еще  большую сутолоку в эти военные  приготовления цепочка гоплитов в полном боевом. Многие женщины по именам окликали своих мужей и сыновей: «Симонид!», «Антифонт!»,  «Сын мой, Гиппократ!»  и даже «Малыш мой, Эфиальт, где ты?!» Плакали дети.  Те, кто  постарше, смеялись, дергая  стоящих в оцеплении гоплитов за застежки панцирей: «А ты, толстобрюхий, почему не с папой? Перса пожалел, с нами остаешься?»

 Знакомая троица тут же поспешила на свой корабль, командовал нею известный капитан-триерарх, с еще больше известным именем. Звали триерарха Одиссеем.

  Разобрались. Построились. Сели на весла.

Корабли греков, числом не менее трех сотен, выстроились в боевую линию. Поскольку пролив был чрезвычайно узок для такой армады, то составила она несколько рядов и солдаты на палубах могли перекрикиваться со своими приятелями на соседних  триерах.

Впрочем, шум затих, когда кто-то в центре затянул боевой пеан.  Песню подхватили на всех кораблях,  и она вольно и славно поплыла над синим морем, призывая к мужеству в короткой жизни и стойкости в смерти.

…И тут из белесой дымки, окутавшей противоположный конец пролива, разом вышли  персы.

Триерарх Одиссей засмеялся так громко, что на него стали оглядываться гребцы.

– Вот оно, – громко отчеканил  он. – Началось! Битва  богов и людей.

– Нет, Варваров и людей, – поправил его, стоящий рядом гоплит Эсхил. – Чего мы ждем?  О, славный! Одиссей, глянув на боевого товарища, согласно кивнул. «Трубач! Сигнал к атаке!»

Корабль Одиссея, повинуясь  корабельному горнисту, двинулся на врага.

Сразу стало  понятно, что первым им быть не удастся. Весь правый  фланг греческого флота длинной черно-красной стеной, ощетинившейся дротиками солдат на палубах, уже выгнулся острым клином, отсекая передовой отряд персов.

 Видно было, как дружно и в лад ударяют гребцы веслами, разгоняя суда с грозным бронзовыми бивнями-таранами.

– Видишь? – заорал Одиссей, склонившись к Арктосу  и оказывая на громадные персидские суда, сбившиеся в узком проливе, как стадо баранов. – Видишь?

– Что я должен видеть,  по-твоему? – отозвался побледневший, но не потерявший духа Арктос, бывший в той  другой жизни мирным купцом.

– Волна, купчина! Им  в тыл ударила волна. Посейдон нам помог!

Действительно стало очевидным то, на что  указывал зоркий Одиссей. Большая морская волна, невесть откуда возникшая в проливе, вдруг развернула часть персов боком к афинянам, представив для таранного удара самый выгодный момент.

[1]

И греки ударили! Их крыло с ужасающим треском и грохотом вломилось в персидский фланг, подставившийся для удара.

…Что было дальше в сознании купца Арктоса, запечатлелось в виде отдельных ярких громыхающих кровавых эпизодов. Голова не успевала додумать, остался только инстинкт и злоба.

Триера, на которой они не плыли – мчались по бурлящему морю, вдруг оказалась нос к носу перед кораблем финикийцев, подданных царя Ксеркса. Одиссей, командовавший судном, сам в последний момент налег на рулевое весло, и греческий корабль уклонился в сторону, пройдя в нескольких метрах от вассалов Великого Царя, ломая ему все бортовые весла с правого ряда.

– Гоплиты! – заорал Одиссей с кормы, передав весла кормчему. – Приготовиться к атаке!

Гребцы, которые за секунду до искусного маневра успели втянуть весла на палубу, выставили их назад из уключин, снова разгоняя судно.

Развернувшись, Одиссей хочет атаковать ошеломленного фиванца, но тут впереди выросла громадная корма другого «перса», уже корабля египтян.

– Вперед, герои! – рявкнул Одиссей. –  Фиванца мы оскопили, перед нами – египетские крокодилы!

Каким-то чудом, другого слова не найдешь, удалось избежать тарана египетского судна,  на службе Великого Царя. Бивень египтян прошел в нескольких  метрах от кормы триеры. Арктос  только сейчас  осознал, что гигантский таран вражеского корабля со странной деревянной птицей на носу, сейчас мог  пробить их борт.

Одиссей, впрочем, соображал быстрее. Выгнувшись от усилий, он натянул громадный, как у героя древних сказаний,  лук и послал одну за другой несколько  стрел на палубу египтян. Одна их них ­    это было явственно видно  – пригвоздила к мачте без паруса громадного нубийца в белоснежном чурбане. Наверное, кого-то из старших, потому что полуголые солдаты, бестолково побросав копья в сторону греков, принялись тут же отдирать того от мачты.

– Ужалила пчелка! – злобно рыкнул Одиссей и тут же скомандовал кормчему: – Продолжай разворот, добьем фиванца!

Фиванский корабль, лишившийся весел по правому борту, описывал какую-то немыслимую дугу, теряя скорость, когда в корму ему ударил бивень триеры Одиссея.

Эллины, пользуясь моментом, пока противники замешкались, попадали от страшного толчка, ринулись на палубу вражеского судна.

Пока перед ним были спины  опередивших его гоплитов, Арктос ничего не видел. Но внезапно он оказался нос к носу перед вражеским солдатом, который, неотрывно  глядя на него, поднимал с палубы упавшее копье.

«Бей!» – от испуга заорал сам себе Арктос  и ударил топором человека, как когда-то на спор  бычью тушу  на афинском мясном  рынке. Удар пришелся  солдатику между шеей и  панцирной застежкой.

Молодой парень удивленно посмотрел на кровь, хлынувшую из разрубленного предплечья,  и  тонко заверещал от страха и боли.

Подоспевший  Плутос сшиб бедолагу копьем. Да так, что тот, ухватившись за древко, вошедшее ему в живот, покатился за борт.

«Ух,  ты!» – только и сказал удивленно бывший раб.

Это были последние в его жизни слова. На Плутоса  налетели сразу несколько разъяренных фиванских солдат и стали тыкать его мечами со всех сторон.

Растерявшийся Арктос  понял только то, что его бывшего слугу убивают, но ничего сделать не мог: куда-то делся его собственный топор. Видно, так и остался в теле того, первого фиванца.

Избиваемый и многократно пораженный железом Плутос упал на колени. Один из фиванских солдат занёс было меч, чтобы разрубить ему голову, но его остановил второй, в ужасе показав на нечто за спиной замершего безоружного  Арктоса..

Этим нечто оказался греческий гоплит – в полном боевом, с  надвинутым на лице шлеме, с узкой прорезью для глаз. Гоплит этот, в отличие от многих, прихватил с собой щит и, умело закрываясь по всем правилам пехотного боя, наступал на фиванцев, оттолкнув в сторону растерявшегося Арктоса.

Фиванцы, у которых в руках были только мечи, все же  попытались сопротивляться.  Да  и бежать то им было некуда – позади только море.

Неизвестный гоплит, прикрываясь щитом, сделал молниеносный выпад копьем, ударив одного из нападавших в грудь. Отчетливо было слышно, как у того хрустнула то ли легкая броня, то ли грудная клетка.

Гоплит мгновенно ловко выдернул жуткое трехгранное острие из тела солдата и нацелил его в лицо другого врага. Тот побледнел, как полотно, и вдруг упал на колени, бросив меч.

– Добей его, – глухо приказал гоплит из-под шлема купцу Арктосу.  – За нашего друга Плутоса!  Добей его!

Голос неизветсного гоплита показался Арктосу до боли знакомым, но соображать    времени  не оставалось. Купец отступил в сторону, лихорадочно высматривая  на скользкой палубе хоть какое-то оружие.

Когда он схватился и поднял глаза, фиванца уже не было. Арктос услышал только глухой всплеск воды. Неизвестный гоплит и тут его опередил.

…Неожиданно в уши Арктосу ударил голос Одиссея: «Уходим, уходим! Отцепляемся! Финикиец тонет!»

Гоплит, спасший Арктосу  жизнь, не снимая шлем, показал копьем на тело скорчившегося Плутоса: «Забери его. Похороним по-людски».

Они были последними, кто вернулся на палубу триеры. Моряки подхватили тело Плутоса, отнесли его в сторону, где уже лежало несколько тел, с наброшенными на лицо накидками.

– Сожалею, –  подошедший  Одиссей сильно хлопнул Арктоса по плечу. – Этот твой слуга… Он славно бился.

А ты –  осел. Где  топор потерял?!  Я все видел: если бы не Эсхил, ждал бы ты сейчас Харона на переправе, вместе со своим рабом!

Оглушенный,  Арктос  ничего не ответил, только обернулся к своему спасителю. Гоплит, который оказался тем самым Эсхилом, с которым ночью они толковали об эпитафии, сдвинул шлем на затылок. Лицо его было совершенно мокрым, волосы спутались и упали на лоб.

– Не обижай его, Одиссей, – возразил он. – Купец Арктос  дрался хорошо. Не его вина, что топор с собой финикиец в море прихватил.

– Ладно, – буркнул Одиссей, уже не обращая ни на кого внимания.  Взгляд его был устремлен в море, где неподалеку сцепились сразу три корабля.

– Эгой! – снова заорал капитан триеры,  приложив ладонь к глазам. – Кто-то мне может сказать: где тут наши, где персы?

Не было времени оплакивать погибших. Даже посмотреть в сторону тел, брошенных под настил палубы.

Разгоняемая ударами гребцов триера, пеня воду бивнем, ринулась к месту новой схватки.

Купец  инстинктивно держался поближе к гоплиту  Эсхилу, который передал ему громадный аспис – щит одного из убитых гоплитов. Удивительно,  но в руках Арктоса оказалась  кривая  персидская  махера, подобранная им  на борту протараненного врага.

Бесстрашный Эсхил стоял на носу ближе к  бою, крови и смерти. Гоплит все время напряженно осматривался, кого-то выглядывая в море.

…А оно напоминало громадный котел,  где овощами плавали перевернутые днищем вверх корпуса кораблей, как укроп в бульоне, бесчисленными бело-черными   точками  виднелись головы, голые тела живых и утопленников.

– Вот он! – вдруг радостно закричал гоплит Эсхил, показывая куда-то в сторону.

– Кто? – не понял Арктос.

Проследив за взглядом Эсхила, он увидел впереди и несколько сбоку великолепную черно-красную триеру, мощно шедшую  в синем знойном мареве.

На носу корабля стоял гоплит в багряном плаще, и палящее солнце отбивалось от его монументальной фигуры, делая похожим солдата на бронзовую статую.

– Брат мой,  мой родной брат Аминий! – ликовал тем временем Эсхил. – Он стал триерархом!

Даже  мирному купцу Арктосу  стала понятной тактика  искусных мореплавателей. Пробив двух, трехслойный фланг персов, группа кораблей с Аминием во главе заходила врагам  в тыл, ломая их строй.

Но радость оказалась преждевременной. Из глубины пролива, со стороны открытого моря, сразу появилась новая вражеская сила. Персов было так много, что, казалось, они покрыли кораблями всю морскую гладь, не оставляя места для воды.

Повинуясь чьей-то непреклонной воле,  персы торопились на выручку своим. Но спешка сыграла дурную шутку – их строй растянулся, рассыпался.

Несколько громадных пятивесельных судов первыми вырвались вперед,  нацеливаясь на  корабль Аминия.

– Туда?!  К ним?! – со стоном взмолился Эсхил, обращаясь к Одиссею.

          Да! – кивнул тот и тут же махнул кормчему, указывая новое направление.

          Корабль Одиссея рванул за Аминием. «Сейчас – вперед! Эгей, на веслах, не дадим пропасть Аминию!» Хрипели от азарта и нечеловеческого напряжения гребцы, пронзительно свистела флейта, задавая темп безумной скорости корабля. Не было смерти, не было страха. Осталось последнее безумное желание: добраться до рыжебородого  врага и вцепиться ему в горло!

         Триера почти поравнялась с Аминием, шедшим в метрах трехстах, когда тому наперерез устремился громадный персидский флагман с пятью рядами весел.  Пентатриера!       Корабль Аминия на полном ходу, маленький, по сравнению с гигантским судном, но одновременно злобный и меткий, тараном ударил пентатриеру под корму. Раздался треск, послышались вопли погибающих гребцов.

         – Славно, – похвалил Одиссей. – Абордаж! Сейчас наши на борт полезут. Но одним им не справиться!

         С носа триеры Одиссея были видны первые мгновения схватки. Гоплиты, бывшие на судне вместе с Аминием, уже замелькали на палубе пентатриеры.  Сам Аминий, размахивая мечом, первым  врубился в толпу врагов.

         …И тут же всем в смертной тоске стало ясно, что персов – много, очень много.  И на помощьу  они не успеют!

         Персы  насели на гиганта Аминия, как свора собак  на медведя. Где-то сбоку к нему пытались прорваться сверкающие бронзой гоплиты, но…

         «Видно не судьба», – сказал Одиссей. Аминия проткнули сразу несколькими пиками и под торжествующие крики персов еще живого, насаженного на копья, столкнули с палубы в море.

            – Йа-я-я! – заорал в бешенстве Эсхил.

         …Кровавое, невыносимое красное пламя ненависти полыхнуло перед глазами и купца Арктоса: «Бить! Резать! За Плутоса, за Аминия!»  В ту минуту, когда они бивнем вломились в пентатриеру, он, забыв обо всем на свете, ринулся вслед за Эсхилом прямо на  вражеских солдат. Схватка была смертоносной, но победной.

                   Захваченную пентатриеру Одиссей приказал подпалить. Купец Арктос тупо шел мимо суетившихся гребцов, тыкающих факелами в свернутый парус гигантского вражеского корабля, непонимающе воззрился на толпу уже раздетых пленных врагов, жалких в своей наготе и молящих о пощаде на разных языках народов империи Великого Царя.

         Греки-гребцы, посрывав золотые побрякушки с тел мертвых, принялись резать глотки живым. Вопль и плач  разнеслись над морем. На войне свои законы.

         Перейдя на триеру, он сразу увидел гоплита Эсхила. Тот сидел на щите, держа между коленями  копье, и, раскачиваясь, рыдал.

         Арктос  подошел к  товарищу, положил ему руку на плечо.

         – Аминий! – только и сказал ему гоплит Эсхил, подняв мокрое от слез лицо. Сначала – Кинегир, теперь – Аминий.

Рядом от усталости валились на палубу  уцелевшие в схватке гоплиты. Кому-то прижигали тлеющим мохом раны; кого-то за руки волокли в сторону, чтобы накрыть лицо белой тряпкой. Не было сил кричать, люди больше хрипели и стонали. Подошел Одиссей, бросил под ноги сидевшему Эсхилу что-то круглое, страшное.

         Голова командира персов, с  вытекшим глазом и уже запекшейся на жаре черной кровью. Длинные волосы перса напоминали спутавшиеся морские водоросли,  нелепо и глупо торчала крашеная хной бородка.

         – Вот он, убийца твоего брата! – сказал Одиссей.

         Гоплит Эсхил безучастно посмотрел в единственный мутный  глаз перса.

         – Марафонская роща, – сказал он равнодушно.

         – Что? – одновременно переспросил Одиссей и Крабченко.

         «Марафонская роща, да мидянин длинноволосый. Могут про доблесть его рассказать», – вздохнул Эсхил, тяжело поднимаясь. – Перед Марафоном я сам написал себе эпитафию. Не думал, что уцелею.

         А вот теперь…

         Два брата погибли,   а эпитафия так и осталась при мне. Живом.

         Одиссей, сочувствуя, что было совершенно не похоже на него, горестно вздохнул, произнес что-то вроде слова «воспой».

         – Ты о чем? –  не понял  гоплит Эсхил,  поднимая с палубы свой  щит.

         – Воспой,  говорю, –  сказал Одиссей. – Ты ведь, говорят, песни умеешь слагать, как Слепой в давние времена.

 Вот и спой про доблесть. Их… – Одиссей ткнул пальцем  в сторону живых гоплитов, гребцов и тех,  кто уже лежал в стороне с накрытыми белыми  тряпицами  лицами.

         Сражение подходило к концу. В громадной луже Саламинского пролива медленно двигались, вздымая поредевшие ряды весел, греческие триеры. Персы удирали, стремясь обойти корабли победителей стороной. Кого-то  добивали, добитых топили и жгли. Над морем поднялись черные смрадные костры, и запах  смолы,  горящих человеческих останков удушливой волной забивался в ноздри.

Средиземное море осталось за греками. Правая партия, в которую они объединились перед лицом страшной угрозы, не только сберегла их мир,   но  в конечном счете создала европейскую цивилизацию.